luiza7 (luiza7) wrote,
luiza7
luiza7

Categories:

Слово Явлинского, Дмитрий Гордон «Бульвар Гордона», ч.1


Уважаемые господа! Ниже я привожу интервью Григория Явлинского , которое он, сравнительно недавно, дал замечательному журналисту, Дмитрию Гордону. Я считаю его наиболее полным и наиболее качественным из всех известных мне интервью Григория Алексеевича. Так как текст очень большой, то я разобью интервью на три, четыре или 5 частей. Как получится.

Читайте и получайте удовольствие. Потому что это и содержательность, и культура речи, и амечательный юмор и бесконечная харизма Григория Алексеевича.
И умные вопросы,  доброжелательность и профессионализм, свойственные высокому профессионалу, Дмитрию Гордону, не часто встречаются


Слово Явлинского
Дмитрий Гордон «Бульвар Гордона»
http://www.jewish.ru/theme/media/2011/07/news994298796.php 29.07.2011
ч.1
Известный российский политик, авторитетный экономист, автор нашумевшей программы «500 дней» Григорий Явлинский не только наделен аналитическим умом и сообразительностью, но и остер на язык — его язвительные афоризмы уже вошли в современный городской фольклор. «Стоят в церкви со свечками, как со стаканами», — уколол он однажды своих коллег, «Голосуешь сердцем — запасайся валидолом», — охарактеризовал предвыборную кампанию Ельцина, в результате которой тот прямо с митинга отправился на операционный стол, а еще Григорий Алексеевич объяснил всем, в чем сходство между жаркими бразильскими девушками и избирателями постсоветских стран. Оказывается, если первые в силу изъянов местного образования не видят связи между карнавалом и родившимся через девять месяцев ребенком, то вторые — между тем, как они голосовали и как потом живут. Своим долгом Явлинский считает ликвидацию этих зияющих провалов в общественном сознании.
 
Мой собеседник вырос в дворовой компании Львова, где сила кулаков ценилась превыше всего, но давно убедился, что слово — аргумент куда более мощный. Возможно, прозрение наступило, когда он студентом поехал с однокурсниками на практику в Чехословакию — там в бане Григорий обмолвился, что за то количество крови, которое наш народ пролил, он заслуживает куда лучшей жизни. Комсорг возразил: дескать, за социализм можно положить людей в 100 раз больше, в ответ на что Явлинский не только назвал его людоедом, сталинистом и маоистом, но еще и вмазал ему как следует тазом (после чего посмеивался: «Благо таз оказался хлипкий, а если был бы советский, с запасом прочности сделанный?»).
 
Из «Плешки», как окрестили Институт народного хозяйства имени Плеханова, он не вылетел тогда чудом — амбициозному юноше, который еще в детстве, когда его ровесники рвались в космонавты, капитаны и врачи, мечтал о профессии экономиста, судьба явно благоволила. Видимо, не случайно в 15 Явлинский взялся читать «Капитал» и, как ни странно, труд этот осилил, а в 30 написал книгу о совершенствовании хозяйственного механизма, где убедительно доказывал: нужно либо возвращаться к тому, что было при Сталине, либо давать предприятиям экономическую свободу.
 
Эта книжка вышла тиражом 600 экземпляров с грифом «Для служебного пользования», но уже на третий день после рассылки руководство распорядилось ее отозвать, а затем и сам Григорий Алексеевич был приглашен к следователю. С мая 1982-го он каждый день в 10 утра являлся к одному и тому же человеку, в один и тот же кабинет, чтобы услышать одни и те же вопросы: «Кто этому вас научил? Кто попросил написать?». Так продолжалось вплоть до 10 ноября, когда умер Брежнев и ему сказали: «Больше можете не приходить».
Впрочем, этот карательный маховик закрутился снова, едва к власти пришел Черненко, — у цветущего, розовощекого, энергичного молодого человека, каким был Явлинский в ту пору, медики пресловутого Четвертого управления Минздрава СССР вдруг обнаружили тяжелую форму туберкулеза (под этим предлогом были изъяты и уничтожены все его черновики и рукописи — страшный микроб, по мнению правительственных врачей, заражал почему-то исключительно эти крамольные бумаги). Девять месяцев 32-летнего экономиста пичкали таблетками, настаивали на операции по удалению легкого, однако, как выяснилось, «лечили» его не от болезни — от куда более опасного вируса инакомыслия.
 
Даже во время перестройки идеи Григория Алексеевича звучали дерзко и вызывающе: не удивительно, что они оказались неприемлемы не только для старой верхушки, но и для сменившей ее новой (остававшейся тем не менее советской по стилю и партийной по духу!) элиты. 70 лет усиленного промывания мозгов — такое не проходит бесследно, и мне почему-то кажется, что своим незашоренным, свежим, особым взглядом на суть рыночной экономики Явлинский хоть отчасти, но обязан Львову, где в пору его детства еще сохранялись не только начищенные до блеска парадные с зеркалами и мытые с мылом улицы, но и воспоминания о другой, несоветской жизни.
 
В отличие он кабинетных коллег-теоретиков, которые виртуозно жонглировали умозрительными формулами и модными на Западе идеями монетаризма, Григорий Алексеевич программу «500 дней» буквально выстрадал. Просто своими глазами видел, как в «рабоче-крестьянском» государстве относятся к людям: бараки, грязь, угольная пыль, пустые полки в магазинах, — сам в отличие от большинства коллег спускался в шахты. Кстати, однажды в результате аварии простоял там 10 часов по грудь в ледяной воде — выйти из забоя уже не надеялся и мысленно со всеми прощался, но его и товарищей все же спасли (хотя впоследствии трое из пятерых скончались в больнице)...
 
В самые непростые моменты своей биографии Явлинский боялся лишь одного: испугаться и продаться, а оказавшись на самом верху, будучи 10 лет лидером думской фракции и дважды — кандидатом в президенты России, состояния не нажил: живет в трехкомнатной квартире в крупноблочном доме, счетов не имеет, а зарабатывает лекциями, статьями и книгами. Граждане с постсоветским менталитетом считают вершиной его карьеры должность вице-премьера по экономике в первом правительстве Ельцина, но сам Григорий Алексеевич гордится тем, что он единственный российский экономист, по чьей книге учатся нынче в Америке.
 
Сегодня ни для кого не секрет: политика наcквозь цинична, а выигрывает обычно тот, кто лучше, красочнее и убедительнее лжет. Григорий Явлинский — уникальный политик, ибо всегда говорит правду. Поэтому, думаю, он так и не получил шанса опробовать свои идеи на практике, зато в отличие от большинства остальных народных кумиров, вынесенных на гребень в исполненные эйфории 90-е, забвение его не постигло.
 
«КОГДА Я ПРИЕХАЛ В МОСКВУ, КОМПЛЕКСА ПРОВИНЦИАЛА У МЕНЯ НЕ БЫЛО, РОДНОЙ ЛЬВОВ КАЗАЛСЯ БОЛЕЕ ПРОДВИНУТЫМ»
 
— Вы родились во Львове, а украинский язык еще помните?
— Ну, ми взагалi можемо розмовляти на мовi...
 
— Здорово, а каким вам запомнился город вашего детства?
 


— Совершенно не похожим на остальные — таинственным, необычным. С костелами, узенькими улочками, со множеством загадочных мест, о которых невозможно было ничего толком выяснить. Его удивительную ауру ни книжки, ни картины, ни фотографии того времени не передавали.
 
— От известных львовян Романа Виктюка и Богдана Ступки я в курсе, что вы вместе с ними побывали несколько лет назад на праздновании 750-летнего юбилея Львова: каким же его увидели — это все еще ваш город или уже чужой?
 
— А он всегда мой — я знаю каждый его закуток, а поскольку Львов бедный, в нем всегда можно найти улицу, где ничего ровным счетом не изменилось и где ты знаешь каждый камень и каждую скамейку — там в этом смысле время остановилось. Кроме того, львовяне бережно ко Львову относятся и многое сохраняется, а вообще, самое дорогое в городе — не столько даже люди, сколько их способ общения между собой, жизненный уклад, атмосфера. Родина на самом деле не цветочки, березки, соловьи или что-то еще, а стиль взаимоотношений.
 
— В Москве тем не менее вы ощущаете себя львовянином или все-таки москвичом?
 
— Когда я сюда приехал и поступил в институт (это 69-й был год), там училось много ребят из разных городов Союза — не только российских, но и украинских (из Симферополя, например), и у всех был комплекс провинциалов, а вот у меня его не было никогда. Я в этом плане обделенным себя не чувствовал — наоборот, и хотя мне не очень хотелось говорить об этом моим московским товарищам, в музыке, думаю, я в то время разбирался получше...
 
— Сказывалось, очевидно, соседство Запада...
— Даже одевались наши ребята изысканнее, потому что из Польши можно было пусть поношенные джинсы, но все же достать, то есть мой город казался мне более продвинутым: мы лучше танцевали, галантнее ухаживали за девушками, интереснее книги читали, больше языков знали... Я себя ощущал западно-столичным человеком, и это, кстати, на протяжении всей моей жизни имело большое значение.
 
— Это правда, что ваш отец Алексей Григорьевич был начальником Детского приемника-распределителя для беспризорников?
 
— Ну да, он — единственный воспитанник Макаренко, который продолжил его дело. Отец же и сам был беспризорником — его родители исчезли во время Гражданской войны, и рос отец сам по себе.
 
— Как же с Макаренко познакомился?
 
— Это как раз было нетрудно: с ребятами-беспризорниками он жил в разломанных вагонах на харьковском вокзале, сам в 12-13 лет добывал себе хлеб (можете только представить, какими способами), и вот однажды во время облавы его схватила милиция и привезла в коммуну.
 
— А там Антон Семенович...
 
— Ну да! Вечером отец вернулся на вокзал, поговорил с товарищами... Сообща они решили, что хорошо бы ему изучить, как в коммуне живется, — вдруг не так плохо, а то зима впереди, и надо бы ее переждать там, где кормят и где тепло. Вскоре он им сообщил, что там ничего, жить можно, и остался в коммуне.
— Корни по отцовской линии вам известны?
 
— Нет, знаю только, что братья у него были примерно такого же возраста — больше ничего.
 
— Алексей Григорьевич поощрял ваше знакомство, а то и дружбу с малолетними преступниками?
 
— Ну какому ж отцу хочется, чтобы его сын дружил с такой публикой?
 
— Мудрому, очевидно...
 
— Все это очень сложно, но он поступал по-другому. Будучи, например, начальником женской колонии, которая прямо в городе располагалась (вам трудно, наверное, вообразить, что такое трудовая воспитательная колония для девчонок до 17 лет!), отец брал меня с собой на службу. Сам целый день работал, а меня перепоручал заботам своих воспитанниц: я с ними проводил время, гулял. Мне было лет пять-шесть...
 
— ...и он не боялся с ними вас оставлять?
 
— Нет, считал, что это совершенно нормально. Мало того, на праздники, на Новый год отец их к нам домой приглашал — вот это уже вызывало у моей мамы просто ужас.
 
Позже отца направили в Самбор Львовской области, а затем он вернулся во Львов и работал начальником детского приемника-распределителя, куда попадали беспризорные дети — их приводили с вокзала. Отец туда тоже меня приглашал, и с этими ребятами мне было интересно.
 
— Они вас всему в раннем возрасте научили? Это была школа жизни?
 
— Школа жизни — сказано сильно, однако я много чего от них узнал.
 
«РОССИЯ — СТРАНА БОЛЬШАЯ, ГОРЯ В НЕЙ МНОГО...»
 
— Вы уже в юности были... ну, не диссидентом, но инакомыслящим?
 
— Нет, и хотя размышлял на разные темы, был совершенно обычным.
Григорий с родителями — Алексеем Григорьевичем и Верой Наумовной, Львов, конец 60-х. «Я себя ощущал западно-столичным человеком, и это, кстати, на протяжении вcей моей жизни имело большое значение»
 
— Ваши биографы пишут, что однажды вы пришли к отцу с идеей реформирования советской экономики...
 
— Было такое, но это уже когда в институте учился.
 
— Что же вам столь глобальные мысли навеяло?
 
— Ну, я же студентом был... В дискуссиях с ребятами приходило понимание (или отголоски понимания) того, что экономическая система работает не очень успешно, что нужно ее модернизировать.
 
Я хорошо на самом деле учился и поэтому много думал о том, как это осуществить. Однажды увлеченно рассказывал о своих идеях отцу, он долго меня слушал, а потом произнес: «Я тебе расскажу притчу. Жил-был один человек с желтой кожей, его всю жизнь лечили от желтухи, от гепатита лучшие врачи, но кожа никак не белела, а когда он умер, выяснилось, что это был китаец». С тех пор я усвоил, что, пытаясь усовершенствовать ту или иную экономическую модель, нужно все время думать о том, возможно ли это в принципе и насколько поддается она улучшению. Это примерно 71-й год был — поворотный такой для меня момент.
 
— Четыре года, будучи сотрудником Института управления угольной промышленностью... Я правильно этот институт назвал?
 
— Да, совершенно...
 
— ...вы мотались по всей стране и спускались в шахты...
 
— Точно, работал организатором труда, нормировщиком в Кемерово, в Прокопьевске, в Челябинске...
 
— Как жилось в то время шахтерам?
 
— Ой, просто ужасно.
 
— Рабский был труд?
 
— Во-первых, там все строилось на обмане — ложь начиналась с того, что официально в Советском Союзе продолжительность рабочего дня у шахтеров была шесть часов.
— А неофициально 10?
 
— Нет, больше. Согласно декрету, подписанному еще в конце 30-х Орджоникидзе, отсчет этого времени начинался не с момента прихода на шахту, а когда шахтер непосредственно в забой попадал, следовательно, все те часы, в течение которых человек переодевался, получал задание, двигался к месту, — а там же огромные выработки, идти надо долго! — не учитывались. Из-за этого, кстати, исчез внутришахтный транспорт: красивые картинки 30-х годов, когда улыбающиеся белозубые шахтеры с лампами едут на вагонетках, — ушли в прошлое. Раз ты идешь за свой, так сказать, счет, то зачем тебя нужно возить? От вагонеток отказались, люди пешком топали (а там, на большой глубине, очень жарко!) полтора-два километра...
 
— ...с полной выкладкой...
 
— Рабочий их день растягивался в результате до 12-13 часов, а мастера, особенно по буровзрывным работам, по технике безопасности, начальники и мастера участков вообще по 14-16 часов проводили на шахте. Увиденное там серьезно на меня повлияло — собственно, тогда осознал впервые: что-то не так устроено.
 
— Несправедливость угнетала?
 
— Ну, это же просто выдержать невозможно! Мало того, были какие-то вещи, которые поразили меня окончательно, — они в голове не укладывались. Там телефонные аппараты у мастеров (я в основном работал с ними и с итээрами) соединены были не параллельно, а последовательно, то есть каждый из этих людей знал: мне должно быть 12 звонков, соседу справа — 10, соседу слева — восемь, и если случилось какое-нибудь ЧП и директор шахты хотел вызвать вас на работу, он звонил вам ночью, и весь поселок не мог спать — люди считали, сколько же прозвучало звонков, чтобы не перепутать, кому именно надо бежать на шахту. Это был просто какой-то абсурд, и я написал своему московскому начальству большую телегу: мол, так люди...
 
— ...советские...
 
— ...работать не могут, никакого проку не будет. Точно уже не помню, какие аргументы в этой бумаге я приводил, но смысл состоял в том, что так быть не должно. Со мной в результате встретился начальник управления Министерства угольной промышленности СССР, который работал на Калининском проспекте в Москве, в больших зданиях-книжках — звали его Дмитрий Иванович Волковой. «Знаешь что, — он сказал, — Россия — страна большая, горя в ней много, так что...
 
— ...иди-ка ты!»...
 
— Я растерялся: «Ну а как же тогда?..». — «Сделай так, чтобы хорошо было», — ответил он усталым голосом. С тех пор я и начал размышлять о том, как существовавшую систему нужно изменить, а через пять-шесть лет написал работу, из которой следовало (мне это было уже ясно!), что всю эту, говоря научным языком, экономическую модель, надо менять.

Tags: Григорий Явлинский
Subscribe

  • С ПРАЗДНИКОМ ПОБЕДЫ В ВОВ!

    САЛЮТ В МОСКВЕ 9 МАЯ 1945 ГОДА Друзья! Поздравляю вас с Днём Победы над гитлеровскими полчищами, которые хотели часть национальностей уничтожить,…

  • ИСААК ЛЕВИТАН. ВЕСНА. БОЛЬШАЯ ВОДА.1897 ГОД

    ВАЛЕНТИН СЕРОВ. ПОРТРЕТ ЛЕВИТАНА. 1893 ГОД ИСААК ЛЕВИТАН. ВЕСНА. БОЛЬШАЯ ВОДА.1897 ГОД Это одна из самых известных картин Исаака…

  • СТРАНА КОРОЛЕЙ ЛИРОВ. КВОТА

    СТРАНА КОРОЛЕЙ ЛИРОВ. КВОТА (Из старого ) В нашем дворе живёт Николай Иванович. Когда наш дом был новым, он был молодым. Работал на заводе при…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments